Этот рассказ записан со слов Гребёнкиной Ефросиньи Степановны и ее мужа Григория Никитовича накануне шестидесятой годовщины великой Победы Советского народа над гитлеровской Германией в 1941 – 1945 годах. Снимали мы тогда на кинокамеру участников войны для создания фильма. Гребёнкин отважный человек, много лет служил действительный срок в Морфлоте. Потом воевал в составе этих же войск.

      Родился Григорий Никитович в 1915 году в Зуевке в крестьянской семье. Его родители не задумывались в выборе: примыкать к большевикам или не примыкать. У Никиты Семёновича и Елены Ильиничны на свет много появлялось детей, а в связи с нуждой один из троих только и выживал. К новому строю выжили трое: Григорий, Костя и Шура. Сохранить бы этих. Время шло вроде бы теперь к счастливой жизни.

      И Никита встал на защиту Советов. Но, получив тяжелое ранение в голову, не поживет он при Советах, а умрет слишком рано. Зато Елене Ильиничне и деткам своим хоть и не райскую, но более сносную жизнь обеспечит отважный революционер.

      О Григории и его жене Ефросиньи теперь мы поведём здесь речь.

      А поскольку на день нашего визита он был уже стареньким и больным, то за него и за себя больше рассказывала Ефросинья.

      - Эх, Иван Яковлевич! Ты спрашиваешь в детстве и молодости как мы жили. А мы её видали? Она у нас не была. Я сколько себя помню, мы наравне с родителями работали и работали. Нам бы побегать, в лапту, в другие игры поиграть некогда было.

      Я и родилась-то в самое страшное время, двадцать первый год, сам знаешь, какой в Поволжье голод был. А у матери кроме меня уже было детей четверо: Надя, Катя, Илюша и Аниса. Мне мать рассказывала, бывало. Придёт к ней кума Лизка, а я кричу. Я же голодная, молока в грудях у матери нет, поэтому и ревела не прекращая. А с чего ей молока-то взяться, когда она сама по три дня в рот ни крошки не брала.

      И Лизавета ей советует: «Кума, да ты грех возьми на себя, скрепись, глаза закрой и подушку на дитё наложи. Чадо твое и откричится. Других зато сохранишь».

      «Ды ты што! – отвечает мать, - сама умру, а с дитём так не поступлю».

      Мать на помощь надеялась, отца нашего с продуктами ждала. Из Зуевки в тот год мужиков полсела в отходничество ушло. Кто в Ташкент на заработки подался, кто в Оренбуржье, кто в Сибирь.

      Летом 1922 года Трубников Степан с мешком зерна и с пудом пшена домой и правда возвратился. Спас семью от голодной смерти, а сам в дороге тифом заразился и зимой того же года умер.

      - А матери с пятерыми детьми, куда теперь подаваться? Она Надежду с собой забирает снопы вязать на колхозном поле. Меня с сёстрами и братом дома оставит, девять лет Кате, брату Илюшке восемь, Аниске шесть. Вот детство, наше какое самостоятельное. Яслей тогда не было, дети сами себе предоставлены. Родителей мы дома редко когда видели, они работали от зари и до зари и нас к этому приучали. Поэтому мать наша рано и износилась, в 1932 году мамы нашей не стало.

      Надежда к тому времени за Горлова Сергея замуж вышла, у них дочка Маша. замужем за Колькой Трубниковым. Аниске шестнадцать лет исполнялось, её за Зуева Сергея усватали. Они на посёлок Берёзовый жить уехали. Мы с братом Илюшкой жили. Я в колхозе работаю на равных с взрослыми. Девчонки мы еще, кому двенадцать, кому перевалило за тринадцать. А дед Кузьма посадит нас с петухами в телегу, как только просохнет, едет по дороге, рытвину увидит, командует: «Засыпайте девчата». Мы прыг из телеги, берём, кто лопату, кто носилки - роем за кюветом землю, засыпаем ямку. Сами едем строить на прудах земляные плотины.

      На неё мужики слой соломы положат, задача женщин и девчонок землю на солому насыпать. Парни нам землю на носилки насыпают, мы их таскаем. И целый день на плотине работа такая кипит.

      К вечеру всем землекопам паёк полагается. У объездчика Кузьмы (по кличке Рава) мерка муки ржаной в телеге лежит, он кому в бумажный кулёк, кому в карман ложкой порцию отмеряет. Этим мне запомнился на всю жизнь тоже не менее голодный 1933 год.

      А в 1935 году в нашем колхозе уродился небывалый урожай. Мне 14 лет сравнялось. Мы уже во всю снопы на токах до января самого молотили. Стационарные молотилки были, трактор их крутил. Женщины снопы задают, а мы на отгрузке зерна, как нырки шустрые, куда хочешь, залезем. Алёшка Татаринцев следил за нами – не попали бы мы рукой куда. И когда же нам играться было? На посиделки время не выкраивали.

      Осенью брат привел жену в дом. Он не сказал: «выметайся», я сама догадалась. В пятнадцать лет ушла к сестре жить. Стеснять неудобно и их семью было, а жить где мне? Три года у них жила. Девкой стала я видной, работящей. Парни на меня заглядывались. А я моряка служивого заметила, глаз на него положила. Родители его и родственники мои между собой сговорились и тут же сватов к нам подослали. И я за него замуж выскочила.

      Забеременела я от Гришки только что, а его на МНР забрали. Эта не успела пройти заваруха, на финскую границу воевать поехал. Вот и посчитай, он под Хабаровском во флотилии четыре года отдубасил, и тут почти год его мыкали. Пять лет получается?

      Потом оставили вроде бы в покое, у нас жизнь наладилась. В саманном домишке у его родителей жили, тесно правда, крыша соломенная - протекает, пол глиняный. Спим на родительской кровати, их на полати вытеснили. Неудобства, но была любовь, забота о муже, о первенце Вите. Жить бы да радоваться счастью. Но судьба с нами распорядилась по-другому. Войну в июне 41-го объявили, всех мужиков с сенокоса привезли на митинг. Не имеющих специальностей тракториста или комбайнёра на фронт сразу отправляли.

      - А я ещё в 1935 году первые как курсы механизаторов при МТС образовались, я их закончил, - вспоминает Григорий Никитович. Но меня в армию забрали, работать по специальности тогда пришлось мало. А теперь война, но механизаторов в связи с полевыми работами забирать временили.

      Зато август подошел, мне, Петьке Челюбею и Решетову Ивану на ЧТЗах велели на сборный пункт прибыть. Технику на станции Кинель на платформы погрузили, а самих повезли в Сызрань. Там мне сказали: «Моряки нам не нужны». И домой возвратили. Зиму не трогали, работал в МТС, трактор другой ремонтировал.

      А к весне 42-го и моряки потребовались, - продолжает вспоминать Григорий Никитович. – На Волжскую флотилию я служить попал. Пока тут войны не чувствовалось. Баржи с горючим, с продовольствием по Волге буксировали. Но поговаривали уже, что враг к Сталинграду рвётся.

      А уже когда и тут заваруха началась, Волжской флотилии и нам стало тяжко. Он как начал баржи и катера бомбить, пикируют самолёты беспрерывно, подбитые самолёты лётчики на баржи с горючим направляет. Тут земля и вода горели. Стали и мы приспосабливаться, под усиленной зенитной охраной в ночные рейсы теперь выходим. Но потопили они наших буксиров и барж не есть числа.

      Не расформировывали нас до полного разгрома немцев под Сталинградом. Потом согнали мы к причалам свои пароходики, катера и баржи, когда шестая немецкая армия сдалась в плен. Нас отправили воевать на Балтику.

      Там боевые корабли не чета флоту Волжскому. Но определён не на большой корабль, а на торпедный катер. Он быстроходный, манёвренный и предназначался для охоты за подводными лодками противника. У него специальные приборы обнаружения. Приборы лодку показали, задача торпедников, забросать её глубинными бомбами. Уничтожили её, нет самолётов и боевых кораблей противника, мы продолжаем бороздить водную поверхность, другую лодку ищем.

      У Григория Никитовича одышка, жалуется, воздуха ему не хватает. Он опять пускает голову, замолкает. Рассказывать продолжает Ефросинья Степановна:

      - Эх, мы теперь рассказчики-то, видишь какие. Годы не те, а пережито за пройденное время сколько? Если описать всё, что в войну тут с вдовами начальники вытворяли то в твоей аппаратуре и плёнки не хватит.

      Урожай перед войной хороший уродился, а убирать его некому стало - и нечем. Тракторы из МТС угнали и лошадей из колхозов угнали. А возить с поля снопы надо на гумна, зерно в церковь возить надо. Солому на бригадные дворы и фермы тоже, чем возить?

      И кто-то из начальников придумал: «Лошадей у вас нет, обучайте быков на них всё и возите». А во что его запрягать? На быка хомут не наденешь. Им на шею ярмо специальное подавай. Плотники по образцам их наделали. Они тяжелые получились. Не то ребятишкам, мы вдвоем быка запрягали. И опасно с быками было работать.

      У быков рога, они норовистые и бестолковые, ты его в оглобли, а он из них, ты его за налыгу (конец верёвки) тянешь, а он головой машет. Летом у них зык, овод быка укусит, он хвост кверху, рога вперёд и бежит, как ошалелый на тебя, куда попало.

      Куда деваться, стали и к быкам приспосабливаться. Бывало, объездчик Кузьма (дед Рава) на единственной лошади вперёд обоза выезжает, за ним бык синий в упряжке. Он смирный и умный, его нарасхват все в извоз брали. За синим быком, и другие в обозе потянулись. Так гуськом в поле и плетёмся, бывало. Зимой день короткий, выезжали из дома затемно и темно домой заявлялись.

      А дома Витя годовалый дожидается. Он без молока материнского захирел совсем. Хоть бы не отнимать его от грудей было ещё с полгодика, но взрослые сами недоедали с постоянной работой. У меня молоко в грудях пропало. Мой Витёк с тем и умер.

      Думаю, какими словами буду извиняться за него перед Гришей. Он с фронта в каждом письме меня и свекровь просит: «Берегите Витю, поддерживайте питанием». А где её питание-то взять, если налогами наши дворы по самую крышу обложили. Масла с коровы 16 кг им отдай. Отдай мяса за овец, шерсть и шкуры с них. Куры занеслись, не занеслись, а яиц 100 штук со двора помесячно отдай.

      И это бы ладно, понимаем, что фронт кормить надо было, солдат обувать и одевать. А тут ещё и брынзой овцематок обложили, по 5 литров с овцы.

      Приходит к нам Маренок - уполномоченный по налогам и ногами топает, кричит:

      «Почему налоги своевременно не платишь? На суд на тебя подам!» – И подал. Заочно меня осудили. А я где деньги возьму? Пошла к председателю сельсовета - к Зуеву Ивану Сергеевичу. Он посоветовал отбить телеграмму Гришке на фронт. Я в Утёвку и помчалась. На почте спрашиваю девчонку: отбить телеграмму мужу на фронт можно? Она говорит: «можно». Я ей диктую: «Гришк на меня за неуплату налогов 5000 наложили. И грозятся со двора корову забрать. Вон к куме Дашке пришли, хозяйство описали и 5 овцематок за долги у неё забрали».

      Думаю, приезжает пускай и сам с ними тут разбирается. Ну, чего с меня взять то было тогда? Нигде не была, ничего не видала. Испугалась я насмерть, когда посыльная пришла и сказали: «С тобой сам начальник милиции будет в сельсовете разговаривать». Свекровь моя сразу с догадками: «Это ты теперь с Кузьмой на работе поругалась».

      Прихожу я в сельсовет, а он без обходов спрашивает:

      - Ты Гребёнкина Ефросинья Степановна, правильно?

      - Да, правильно, - отвечаю.

      - А ты телеграмму мужу на фронт отсылала?

      - Отсылала.

      - Ды разве можно ему такие телеграммы писать!? Он там воюет, а ты ему резюме такое шлёшь. У него теперь какое настроение будет?

      - А им штрафовать меня на такую сумму можно? У меня тут тоже настроение не лучше его. Они вон грозятся, со двора корову за налоги свести, - отвечаю ему.

      - На, порви свою телеграмму. И впредь на фронт подобного рода вестей не пиши, - по-доброму говорит он. - Послушаешь меня, не уведут от вас никакую корову. А налоги плати в срок, - наставлял начальник милиции. - А в письме Гришке я всё равно о налогах описала. И тут как-то вскорях, гляжу, он сам на побывку заявляется.

      - Как вскорях?- воспрянул старый моряк и поднял голову. - Месяца два-то я ещё прослужил. Но тут уже потише на море-то было, сорок четвертый год шел. Перелом войны, немецкие корабли реже на Балтике появлялись. Зато их авиация наши корабли так налётами и донимала.

      И то, будь я как раньше на сторожевом катере, не дали бы мне никакого отпуска. А мы в бухте города Кронштадта, теперь подбитые корабли ремонтировали. Он же Кронштадт-то на острове расположен, примерно в двадцати пяти километрах от Ленинграда. Вокруг бухты, а в них доки. В доки поврежденные корабли заходят, воду из доков выпускаем, осматриваем повреждения и ремонтируем. Нас пятнадцать человек: токаря, слесаря, сварщики. Инженер за качество ремонта отвечал, а я среди ремонтников был старший. Пытались и наши бухты немецкие самолёты бомбить, но вокруг них было зенитных установок натыкано, и была сильная береговая охрана.

      Этим делом мы так и продолжали заниматься до дня Победы. Орденами и медалями, правда нас тут перестали баловать, не то, что на Волжской флотилии и на торпедном катере (Всего боевых и трудовых наград у Гребёнкина Григория Никитовича одиннадцать).

      - И в августе месяце в 1945 с фронта возвратился мой Гришка, – перехватила инициативу рассказа Ефросинья Степановна. – Гляжу, заявляется мой вояка, вся грудь в орденах и ни одной на теле царапины. Такая же судьба счастливая и у брата Илье. Он тоже, слава богу, возвратился без ранений. Ждали возвращения зятя Николая. Писал, его в Берлине на службе временно задержали. Успел после этого два посылка с одеждой сыновьям своим прислать. А следом за ними извещение приходит: «Ваш муж убит при исполнении воинского долга».

      Помню, отправились они к колхозному председателю насчёт работы и продуктов. По положению им пуд муки полагался, а он им по половины пуда ржаной муки выделил. Сказал, что больше на складе муки нет. А чего же, и на этом мы ему говорили спасибо.

      - Я опять по специальности в МТС пошел работать к директору Тришкину А. А. , а кума Илью Репин Серафим Николаевич на старую мельницу работать послал. И сказал: «Даю тебе в распоряжение ещё двоих фронтовиков, и чтобы через месяц мельница у вас была как конфетка. – Григорий Никитович при этих словах засмеялся, - вот какие руководители тогда были и как распоряжались. И ты чего думаешь? Точно через месяц мельница, которая стояла у него на задах, от моторов стала, как часы работать и молоть ситовую муку крестьянам.

      - А тогда строгота-то во всём, была какая? – подхватила его мысль теперь уже Ефросинья. – Проработал он на той мельнице год примерно, или полтора и мотор вышел из строя. А на мельнице завоз зерна от колхозников и не сданные гарцы. Может, у брата Илье лишнее зерно было? Ревизоры пришли, стали Илью проверять. Тогда если мешок зерна лишний у тебя найдут, считай тюрьмой, с длительным сроком, ты обеспечен.

      Он пришел ко мне вечером испуганный, говорит мне: «Сеструха выручай! Если не хочешь, чтобы меня в тюрьму посадили. Скажи милиции, что на мельнице твой мешок с зерном тоже есть. И следователь когда в сельсовет меня вызвал, я ему о моём яко бы мешке рассказала. Он зверем сразу сделался, как заорёт на меня: «Брешешь сука! За ложные показания я и тебя в тюрьме сгною».

      А я стою на вымышленном мнении твёрдо, что отвозила на помол зерно. Он тогда спрашивает:

      - Зерно на чём отвозила? Отвечай только без вранья.

      - На тележке, - отвечаю. Думаю, скажи, что отвозила на лошади, он конюха или бригадира спросит. Запрягала я лошадь, не запрягала.

      - А с кем грузила мешок на тележку? – допытывается следователь.

      - Тележка низкая и я одна мешок погрузила, - не поддавалась я.

      - Опять брешешь! – зло рыкнул он. - Закрывает меня одну в кабинете и сам уходит.

      И так три дня следователь меня запирал, пугал всячески и мутузил. Пока опять Гришка из его лап меня не вызволил. Не добившись признаний, он перестал вести дело и по Илюшке. Но в правление колхоза всё же дал рекомендацию, чтобы Илюшу из мельников убрали.

      - Эх, и напугали они его, - засмеялся Григорий Никитович. - А Репину бригадир полеводческой бригады нужен был, он туда Илюшку и назначил. Нам с ним повезло тогда одновременно. Это же в 1947 году было (Ефросинья подтвердила названную дату).

      И я в Утёвский РАЙКОМ КПСС в это время приехал на партийный учёт становиться, а первым секретарём тогда работал Караваев. Он меня знал ещё по довоенной работе механизатором. Теперь он со мной записку передаёт Андрею Андреевичу Тришкину (директору Кулешовского МТС), где просит его рассмотреть вопрос о назначении меня на должность бригадира тракторного отряда в колхозе имени Сталина.

      Как они там вопрос этот согласовывали, это руководителей дело, а с того года и до ухода на пенсию я был бессменным бригадиром крупного коллектива механизаторов первой полеводческой бригады. И не в похвальбу скажу, что все последующие пятилетки мой отряд не уступал первого места в соревновании по урожаям, по выработке на тягловую силу и по дисциплине.

      Да Григорий Никитович истинную правду тут говорит. У него был особый талант руководителя, особая сопротивляемость к всевозможным неприятностям, неурядицам. Бригадир же у всех на виду, со всеми контакт держать обязан. А люди бывают разные. Порой трудно сказать человеку о его недостойных поступках, но сказать надо. От этого зависит успех дела. Он говорил, на него не обижались, его слушались и исправлялись.

      Честный, бескомпромиссный стиль управления коллективом Григорий Никитович пронес через нелегкие годы всех послевоенных пятилеток. А как память о самоотверженном труде, в семейном архиве есть много различных грамот и письменных подтверждений. Его даже наградили медалью за поднятие целины. И это не ошибка. Не многие знают, что в войну добрая половина полей не пахалось. Они зарастали кустарниками в человеческий рост. В них стаями бродили серые волки. Окультуривать вновь поля приходилось механизаторам отряда бригадира Гребенкина.

      - Эх, хе-хе! – вздыхает тяжело Ефросинья Степановна, - бестолковыми мы, что ли были? Или так мы воспитаны, если без ума тяжело так работали. Мужики в посевную и в уборочную пору в поле дневали и ночевали. Один раз в две недели в бане помыться только отпустят, бывало, и всё наше свидание кончалось на этом. С весны сеять им надо в оптимальные сроки, в уборочную страду поспешали, не осыпался бы урожай. До дождей и холодов убраться с нивой, а там зябка (пахота), до ремонтных работ к ней поспеть. И круглый год бегом и бегом крестьяне работали. Не было у них никакой заговены. Не было денечка, чтобы сели крестьяне в кружочек, покурили, о жизни побеседовали.

      - Зиму ждём, бывало, не дождёмся, думаем легче будет - дополняет рассказ жены Григорий. – Дождались, думали легче на ремонте будет, а получается ещё канительнее. До МТС от Зуевки три километра хода. Пурга ли на дороге, метель ли зги ды боже не видать, а в мастерские к восьми часам попади. Иначе премиальными на первый раз лишишься, а за повторное опоздание отправят и под суд.

      Потом - нет-нет, дошло до нового директора Рязанова Николая Ивановича. Он вахту тракторную по доставки людей в отдалённые сёла организовал. Нынче о том, как работали, чего пережили, говорим своим детям, а они не верят. Попробуй теперь не привези парней домой с рабочей смены. Они такую бучу устроят, мало начальству не покажется. У моих механизаторов в поле была деревянная будка и в сезонное время они в ней семь месяцев в году жили. На нарах спали в своей же одежде. Я с ним рядом. У нас был свой водовоз, своя повариха. На полевом стане мы столовались.

      - Это в пятидесятые годы уже вы столовались там, а до этого с сумками в поле ездили. А в сумку класть нечего было. Молока полулитра положу тебе на обед, бывало, ну и с десяток туда же картошек печёных. Изредка свекровь тебе каким-то чудом хлебца кусочек от детей выкраивала.

      И это называется, мы жили. Мы мучились тогда, а не жили. Не щадили власти никого, ни детей, ни стариков. Не щадили женщин солдаток. С сестрой моей Аниской они в войну чего сделали? Приезжают к ней милиционеры, с ними сельская власть, ещё люди какие-то. Начинают одни допрашивать, другие вещи описывать, с обыском по углам рыскать. Её и мальчишку маленького напугали насмерть. Позднее мы узнали, что её Сергея военный трибунал на фронте судил. Он там яко бы в бою струсил. А мы тут за него страдай. После смерти Сталина Сергея оправдали. Зато Аниска от испуга бедняга как в садок села, не оправилась и вскоре умерла.

      В связи с грустными нотками её рассказа мне вспомнилось четверостишие А.С. Пушкина, которому в жизни часто тоже было не сладко:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль, зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

      - Эх, ды было много казней в нашей жизни, - вздохнула Степановна, прикрывая колени юбкой и поправив привычными движениями рук платок на голове. - Хлебнули и горя сполна, и работали в те годы как волы. Бывало в церковь подводы с зерном идут одна за другой. С фургонов в мешки нам её насыпают, а мы по деревянным трапам к алтарю оттаскиваем. Изо дня в день ворох становился всё выше и выше, мешки казались всё тяжелее и тяжелее. А мы мешки таскаем, девчонки с нами, твоя вон Рая.

      До белых мух молотьба снопов на полевых станах шла. И мы мешки с зерном в церковь всё таскали. Зерно в церкви считалось государственным, поэтому и неприкосновенным. Боже избавь, кто, если зерно это себе в карман усыпит. Заметят ревизоры, осудят. Спасибо кладовщику Кортунову Павлу. Вот он не следил.

      С нового года начиналась отправка зерна на станцию Богатое или на Заливную. Опять те же мешки надоедные, те же трапы и санные обозы.

      Это сейчас механизация, погрузчики, сеялки веялки. А то весной солнышко только пригрело, учетчик ходит по дворам женщин оповещает: «На яровизацию завтра к 8 часам». Это означало, семенное зерно солнышко выгружали, смачивали и прогревали, вороша лопатами. Яровизация повышала и ускоряла всхожесть семенам.

      А сейчас кто этим делом будет заниматься?

      Уборка ржи шла у Володи (у сына), и тут же шёл сев ржи. Они семена ржи берут прямо из комбайнов. Хоть бы отвеяли, о яровизации они и не думают.

      И рассказал случай. Приезжает поглядеть, как они сеют, а они все пьяные. Спрашивает, почему напились?

      - Нам делать нечего. У нас солярка кончилась.

      А солярка не кончилась, они её продали и деньги пропили. Володя, как и отец не привык спустя рукава работать. На механизаторов рассердился, хотел их излупить, но сдержался. Привез солярки, сменил механизаторов, и сев продолжился.

      - Безответственные люди теперь пошли, - возмущался и Григорий Никитович. - Не хотят теперь механизаторы и хорошо работать. Им бы урвать чего и на дурничку напиться. А Володя он нашей ещё закваски, поэтому он так за все и переживает.

      Чего и говорить, а с закваской определение у Григория Никитовича точное получилось. В их семье на родительской закваске воспитывалась и дочь Валя. Выучившись в КСХИ на агронома, по обстоятельствам руководила коллективом в торговле. Перестроечное время. По сложному делу, чаще по интригам тратила нервы. В результате прилипла онкологическая болезнь. Она и привела её к смерти.

      Неутешное горе нарушило покой родителей. Последовали болезни. Отходят на второй план в этих случаях личные беды и переживания. Забыла Ефросинья о своем сиротстве, заныла душа о внучках сиротках. И взрослые они, и с отцом, а бабушке с дедушкой их жалко. Дедушка мужчина, сердцем мужики крепче. А одышка-то у него от чего? От тех же переживаний за судьбы близких.

      Всё у них ладком шло, как и у всех до поры, до времени. Дети умные, грамоте выучили, специальности не плохие приобрели. Володя техникум сельскохозяйственный закончил, стал механиком, Валя учёный агроном, Люба специалист печатного ремесла. Шестеро внуков, не балованные они, грамотные. Жить бы только старикам да на них радоваться. Но как из рукава беды посыпались.

      Пошла одна беда за другой у Ефросиньи и Григория. После смерти Вали умирает любимая внучка Ирина (дочь Володи). Не переживет тяжкого горя и умрет вскоре её мать, Мария. Не дотянул, не мог дотянуть до юбилейного дня Победы и Григорий Никитович.

       Ефросинья Степановна пока, слава богу, жива. Жалуется на больные ноги, которые ох и много в её долгой жизни походили, по разным дорожкам почти босые потопали.

      И я, и мои сельчане желаем ей здоровья, долгих лет жизни без потрясений и печалей. Правильной линией жизни она этого заслуживает.

И. Меженин, село Зуевка